Ледяная дева [= Сказочник ] - Наталия Орбенина

Горшечников ужасно устал. Частные уроки изводили его, он ненавидел этих тупых, недалеких учеников, с которыми он часами вынужден был долбить одно и то же, что и ежу понятно. Выносить такую же тупость родителей этих чад. Но они платили ему деньги. А деньги нынче стали ох как нужны! Они и раньше были нужны. Но теперь, когда он женатый человек, — особенно. Надо дом содержать, надо жену одевать, самому выглядеть прилично, надо визиты делать. Словом, расходы, расходы, расходы.

Неприятные мысли прервались неприятным действием. Он вступил в лужу и промочил башмак. Горшечников резко отскочил и потряс ногой. Настроение совсем упало. Надо спешить домой, скорей в тепло, к тарелке горячего супа. К уютной лампе под абажуром. Там Софья по вечерам читает книгу. Софья…

В глубине души нехорошо заныло. В последнее время, когда Горшечников думал о жене, он все чаще ощущал уныние и разочарование. Нет, не так он представлял себе брак, отношения мужа и жены. В его сознании рисовались картины безоблачного счастья, где муж — царь и бог, господин своей жены. Она почитает и уважает его. С трепетом и любовью ждет каждый день со службы, кормит вкусным обедом, узнав поутру, чего бы он желал нынче откушать. Он рассказывает ей, как нынче все у него хорошо получалось. Как с восторгом и восхищением слушали его ученицы, как хвалил его директор, как почтительно кланялись на улице родители. А жена слушает его самозабвенно, кивает головой, поддакивает, в ее глазах он читает любовь и нежность…

— Полно, Мелентий, чепуху молоть. — Он даже вздрогнул, как вдруг явственно услышал резкий голос Софьи.

— Отчего ты не ешь? Не нравится? Ну, так ступай в кухмистерскую, как раньше бывало!

Встанет из-за стола и уйдет к себе. Или вообще взяла в моду не выходить встречать его, сидит в своей комнате и сидит. И если он не зайдет поздороваться, так и может не выйти весь вечер. А все от чего? От гордости. От того, что ее гложет мысль, что она за него пошла от нужды, от тоски. Иначе быть бы ей старой девой. И ведь он сам до этого додумался, сам догадался! Тут бы и любой дурак догадался, у нее на лице написано. Поначалу Софья вроде как мягче была, вроде как они дружны были, как и прежде. Но супружество — это не просто приятельство. Тут все тоньше, сложнее. Про спальню и вовсе тошно думать. Она теперь все норовит дверь перед его носом замкнуть.

И что в нем не так? Вроде все хорошо, красиво. Все ученицы хором ему говорят, что он душка, что он прелесть. И место у него неплохое. С частными уроками вполне прилично получается, можно жить пристойно. Конечно, по столицам ездить нет возможности, и наряды жене часто менять тоже не получится. Но… Нет, не о том ты, братец, думаешь, не наряды ее удручают. И что же ему теперь — всю жизнь так маяться, капризы эти терпеть? Нет, он не намерен этого выносить! Вот сейчас придет, и ежели эта гадкая Матрена опять подаст печенку, пожаренную без крови, то он, то он…

От усталости и голода раздражение Горшечникова достигло невероятной силы. Он ринулся домой, распахнул калитку, с шумом ворвался в дом. Вот, опять его никто не встречает, в гостиной темно. Жена опять сидит у себя.

— Соня! Соня! — крикнул Мелентий и принялся с остервенением стаскивать с себя башмаки и сюртук.

Ответом ему была тишина.

— Матрена! Матрена! Ужин подавай, самовар неси! Господи, да куда же вы все провалились, как вымерли!

Несмотря на грозные крики, никакого движения не последовало. Это привело Горшечникова в совершенное исступление. Все, надоело! Вот теперь он выскажет ей все обиды прямо в лицо. Он больше не будет миндальничать и деликатничать! Мелентий бросился в комнату жены, распахнул дверь и застыл в изумлении. Раскрытые дверки комода, на полу брошена книга, одинокий ботинок посредине ковра. Темно, пусто.